The Blockade Swallow

poems by Olga Berggolts

Olga Berggolts (1910-1975) was a Soviet poet, playwright and journalist, whose daily broadcasts on Leningrad radio during the Nazi blockade of the city (1941-44) became a symbol of the city's refusal to surrender. One and a half million people starved to death during the siege, including Berggolts’ husband. In 1943 she was awarded the Defence of Leningrad medal. After the War, the publication of Berggolts’ writings about the suffering of ordinary Leningraders were an important part of the Khrushchev Thaw. The Leningrad memorial to those who died during the Blockade quotes her famous line, ‘No one is forgotten, nothing is forgotten’.

The Blockade Swallow is a representative selection of Berggolts’ work from 1925-60 – the NEP years, the Terror (when she was imprisoned for two yeatrs), War and Blockade, to the Zhdanovchina and the Thaw, bearing eloquent witness to some of the most tragic events of the twentieth century. Veniamin Gushchin’s translations beautifully capture the defiance, anguish and vulnerability of her poetry for English readers.

Translated by Venya Gushchin

Cover: Olga Berggolts, c1930s, photographer unknown

Sample Poems

Песня о ленинградской матери

Двадцатое августа 1941 года.
Ленинград объявлен в опасности.


Вставал рассвет балтийский, ясный,
когда воззвали рупора:
– Над нами грозная опасность.
Бери оружье, Ленинград! –
А у ворот была в дозоре
седая мать двоих бойцов,
и дрогнуло ее лицо,
и пробежал огонь во взоре.
Она сказала:
		– Слышу, маршал.
Ты обращаешься ко мне.
Уже на фронте сын мой старший,
и средний тоже на войне.
А младший сын со мною рядом,
ему семнадцать лет всего,
но на защиту Ленинграда
я отдаю теперь его.
Иди, мой младший, мой любимый,
зови с собой своих друзей.
Да не падет на дом родимый
бесчестье плена и плетей!
Нет, мы не встанем на колени!
Не опозорить, не попрать
тот город, где Владимир Ленин
учил терпеть и побеждать.
Нет, осиянный ратной славой,
великий город победит,
мстя за Париж, и за Варшаву,
и за твою судьбу, Мадрид.
...На бранный труд, на бой, на муки,
во имя права своего,
уходит сын, целуя руки,
благословившие его.

И, хищникам пророча горе,
гранаты трогая кольцо,–
у городских ворот в дозоре
седая мать троих бойцов.

20 августа 1941

Song of a Leningrad Mother

20 August 1941.
Leningrad is under attack.


The call rang from the megaphone
around the clear and Baltic dawn:
‘The threat has come to our home.
Oh, Leningrad, take up your arms!’
Grey mother of three fighting men
was keeping vigil at the gate.
A tremor shot across her face.
her eyes were set ablaze and then
she said:
		‘I hear you, marshal.
This is a call I can’t ignore.
My eldest and my middle boy
are both already off at war.
My youngest son is by my side.
Though he is only seventeen,
For the defence of Leningrad
Without delay I give you him.
Go on, my dear, my youngest son!
And call together all your friends.
For our home will not succumb
to shameful victimhood and chains.
The city, where Comrade Lenin
had taught us strength and patience,
will never kneel to enemies,
will never know humiliation.
Our mighty city proudly carries
a glory shining from within
We will avenge you, Warsaw, Paris,
we will avenge your fall, Madrid.’
...and to the frontline off he went
to bear his truth into the fray.
Before he left, the young boy kissed
the hands that blessed him on his way.

Her finger on the grenade pin,
foretelling foes a sorry fate,
grey mother of three fighting men
keeps vigil at the city gate.

20 August 1941

Анна Ахматова в 1941 году в Ленинграде

У Фонтанного дома, у Фонтанного дома,
у подъездов, глухо запахнутых,
у резных чугунных ворот
гражданка Анна Андреевна Ахматова,
поэт Анна Ахматова
на дежурство ночью встает.

На левом бедре ее
	тяжелеет, обвиснув, противогаз,
а по правую руку, как всегда, налегке,
в покрывале одном,
		приоткинутом
			над сиянием глаз,
гостья милая – Муза
		с легкою дудочкою в руке.
А напротив, через Фонтанку, –
			немые сплошные дома,
окна в белых крестах. А за ними ни искры,
				ни зги.
И мерцает на стеклах
			жемчужно-прозрачная тьма.
И на подступах ближних отброшены
				снова враги.
О, кого ты, кого, супостат, захотел
			превозмочь?
Или Анну Ахматову,
	вставшую у Фонтанного дома,
			от Армии невдалеке?
Или стражу ее,
			ленинградскую белую ночь?
Или Музу ее со смертельным оружьем,
		с легкой дудочкой в легкой руке?

1970 или 1971

Anna Akhmatova, Leningrad 1941

At her Fontanka home, at her Fontanka home,
the entranceway closed shut,
at the ornate iron gate,
the citizen Anna Andreevna,
the poet Anna Akhmatova
stands guard all night.

Heavy on her left
	hangs her gasmask.
And on her right, light as ever, stands
below a veil
	uncovering just
			her shining eyes.
Her dear guest – the Muse
		with nimble flute in hand.
Across the way on the Fontanka, –
			the silent buildings hulk,
white crosses of the windows, no light inside,
				pitch black.
And the panes are glinting
			in the pearly dark.
And again the enemy’s approach
				gets pushed back.
Oh who, you villain, were you trying to
					outmatch?
Was it Akhmatova
		standing by the Army
				at her Fontanka home?
Was it the watchful summer night 
			of immortal Leningrad?
Or was it the Muse with her deadly weapon,
		her nimble flute in nimble hand?

1970-71

О древнее орудие земное

О древнее орудие земное,
лопата, верная сестра земли,
какой мы путь немыслимый с тобою
от баррикад до кладбища прошли!

Мне и самой порою не понять
всего, что выдержали мы с тобою.
Пройдя сквозь пытки страха и огня,
мы выдержали испытанье боем.

И каждый, защищавший Ленинград,
вложивший руку в пламенные раны.
не просто горожанин, а солдат,
по мужеству подобный ветерану.

Oh ancient instrument of the earth

Oh ancient instrument of the earth,
oh shovel, true sister of the ground,
we travelled inconceivably far
from barricades to the graveyard.

At times I myself can’t understand
everything that we have been through.
We’ve walked through fear and fire,
endured the trials of battle.

And everyone who has defended Leningrad
and put their hand into its flaming wounds,
is not just a citizen, but stands a soldier,
an equal in fortitude to any veteran.

Блокадная ласточка

Весной сорок второго года множество ленинградцев носило
на груди жетон – ласточку с письмом в клюве.


Сквозь года, и радость, и невзгоды
вечно будет мне сиять одна
та весна сорок второго года,
в осажденном городе весна.

Маленькую ласточку из жести
я носила на груди сама.
Это было знаком доброй вести,
это означало – “Жду письма”.

Этот знак придумала блокада.
Знали мы, что только самолет,
только птица к нам, до Ленинграда,
с милой-милой родины дойдет.

...Сколько писем с той поры мне было!
Отчего же кажется самой,
что доныне я не получила
самое желанное письмо...

Чтобы к жизни, вставшей за словами,
к правде, влитой в каждую строку,
совестью припасть бы, как устами
в раскаленный полдень – к роднику.

Кто не написал его, не выслал?
Счастье ли? Победа ли? Беда?
Или друг, который не отыскан
и не узнан мною навсегда?

Или где-нибудь доныне бродит
то письмо, желанное, как свет?
Ищет адрес мой и не находит
и, томясь, тоскует: где ж ответ?

Или близок день, и непременно
в час большой душевной тишины
я приму неслыханной, нетленной
весть, идущую еще с войны...

О, найди меня, гори со мною,
ты, давно обещанная мне
всем, что было, – даже той смешною
ласточкой, в осаде, на войне...

1946

Blockade Swallow

In the spring of 1942, many citizens of Leningrad wore a token on
their chests – a swallow with a letter in its beak.


Through all the years and joys, misfortunes,
that spring of nineteen-forty-two
inside the city under siege
will forever shine with me.

Alone I carried by my heart
a little swallow made of tin.
It was a token of good news,
my way of saying – ‘write back soon.’

We came up with it during the blockade.
For us it was the only airplane,
the only bird come from the homeland
that could reach our Leningrad.

...While I’ve got letters since,
why can’t I shake the feeling
I still haven’t gotten
the letter waited longest for?

A letter whose every line,
every word overflows with life,
a letter so crisp and nourishing,
a welcome stream at blistering noon.

Who never got around to sending it?
Would it tell of victory or defeat?
Is it from a friend we’ve lost,
a friend that I may never meet?

Or is that letter, welcome as the light,
still somewhere, wandering around
still looking for my address
and worrying: when will she write back?

Or is that day near at hand – when
at an hour of great quiet in my soul,
I will receive the unheard, undying
news from a still ongoing war?

Oh find me, come and burn by me
as was promised to me long ago
by all that was – even that silly
swallow – all that was during the war...

1946

Я никогда не напишу такого

Я никогда не напишу такого
В той потрясенной, вещей немоте
ко мне тогда само являлось слово
в нагой и неподкупной чистоте.

Уже готов позорить нашу славу,
уже готов на мертвых клеветать
герой прописки
	и стандартных справок...

Но на асфальте нашем –
след кровавый,
не вышаркать его, не затоптать...

1946

I will never write something like this

I will never write something like this.
In my silence prophetic, shaken,
that’s when the word appears,
forever pure and naked.

He’s already set to tarnish our glory,
he’s already set to slander all the dead,
that desk lamp hero
	signing documents...

but in our asphalt seeps
a bloody trace
that we can never sit down to erase.

1946

Здесь лежат ленинградцы.

Здесь лежат ленинградцы.
Здесь горожане – мужчины, женщины, дети.
Рядом с ними солдаты-красноармейцы.
Всею жизнью своею
они защищали тебя, Ленинград,
колыбель революции.
Их имен благородных мы здесь перечислить не сможем,
так их много под вечной охраной гранита.
Но знай, внимающий этим камням,
никто не забыт и ничто не забыто.

В город ломились враги, в броню и железо одеты,
но с армией вместе встали
рабочие, школьники, учителя, ополченцы.
И все, как один, сказали они:
≪Скорее смерть испугается нас, чем мы смерти≫.
Не забыта голодная, лютая, темная
зима сорок первого – сорок второго,
ни свирепость обстрелов,
ни ужас бомбежек в сорок третьем,
Вся земля городская пробита.

Ни одной вашей жизни, товарищи, не позабыто.
Под непрерывным огнем с неба, с земли и с воды
подвиг свой ежедневный
вы свершали достойно и просто,
и вместе с отчизной своей
вы все одержали победу.

Так пусть же пред жизнью бессмертною вашей
на этом печально-торжественном поле
вечно склоняет знамена народ благодарный,
Родина-мать и город-герой Ленинград.

1956

Here lie the citizens of Leningrad

Here lie the citizens of Leningrad.
Here lie the city folk – men, women, children.
Beside them Red Army soldiers.
With all their being
they defended you, Leningrad,
cradle of the revolution.
We cannot list all of their noble names here,
as too many lie under the eternal protection of granite.
But may all looking upon this stone know that
no one is forgotten, and nothing forgot.

Enemies rushed the city, clad in armour and iron.
But the Red Army was swiftly joined
by workers, schoolchildren, teachers, the home guard.
And they all spoke as one:
‘Death will surely fear us more than we’ll fear death.’
The hungry, cruel, and dark winter
forty-one to forty-two will never be forgotten,
nor the fierce artillery fire,
nor the horrors of the bombing in forty-three.
The ground beneath the city lies pierced and broken.

Not a single life, comrades, will be forgotten.
Under the ceaseless fire from the heavens, earth, and waters,
you carried out with simple dignity
your daily heroism,
and together with your homeland
you are all victorious.

So may the thankful peoples bow their standards
on this sombrely triumphant field
before your eternal life,
motherland and hero-city Leningrad.

1956

Reviews

‘heroic and defiant’

Write Out Loud